October 31st, 2017

гармошка

навстречу Самайну

Вернулся от родных пенат. Там так, как и должно сейчас быть: сумрачно, грязно, холодно.
Пара подходящих к случаю историй прямо оттуда.
На прошлой неделе четверо молодых мужиков из близлежащей деревни злоупотребили веществами (таковы ныне реалии, кстати говоря). Стемнело уже. Неведомая сила побудила их выйти на улицу - просто дойти зачем-то до соседнего дома. И вдруг - сами не помнят как - очутились где-то в бескрайнем темном поле. Аж под Ильинским, как позже выяснилось. Это c тридцать километров от нас, если по дороге. Напрямую покороче, но по заросшим тропкам, через болото, две речки вброд и глухой лесной водораздел.
Трое все-таки как-то сориентировались, узнали все ж место и выбрались, вышли уже под утро, которое в это время, замечу я, весьма позднее.  А один, видать, оторвался - плутал-плутал - вокруг только поле и рулоны соломы. Да, под-Ыльинско поле - оно большое, чего уж, я сам когда-то на велике ехал через него и ехал,  ехал и ехал...  В-общем, наш затерянный сообразил достать мобильник и позвонить матери:
Матка, где я? не пойму никак... хожу, хожу, тут одни рулоны!
Мать середь ночи подняла соседей, нашли машину, поехали в наше поле, погостьское - там же ж такие же рулоны, кто ж знал, куда его занесло-то.  Нету. Ох, Господи! Позвонили в МЧС, те все ж потом нашли.

Вторая байка. В нашем селе, три дома от нас, живет наш родственник, дядько Вова. Крепкий, крупный, несколько нескладный. Мужику уже за семьдесят, все лето он са́дит-полет-убирает, дети и внуки презжают к нему по выходным, зимуют же все вместе в губернском городе. Не работать руками ему тяжело. Когда темно (опять же, осенью темнеет рано) и деревенскую работу делать нельзя  - дядько Вова глядит телевизор. Допоздна. Громко, поскольку глуховат. В и́збе аж два телевизора. Новости, шоу  etc.
И вот он сидит тут, значит, и уже собирается к ноябрю на городскую зимовку. Работы никакой особо не осталось. От нечего делать он начал маяться. Стал даже зачем-то сгребать в кучи опавшие листья по всему посаду. Телевизоры из-за его вынужденного безделья тож работали на полную мощность. Работали-работали - да и сломались. И один, и второй. Дядьку Вову начало плющить. Первые дни он просился вечерами к соседям - посидеть-поглядеть. Но сельские отношения - штука тонкая, можно сказать, политическая. Прося об услуге уже знаешь, что взамен тоже что-то будешь должен. К тому же чужой услугой нельзя злоупотреблять, ею нельзя пользоваться постоянно: что люди подумают! и что скажут?  В гости он напрашиваться перестал. Но к позднему вечеру душу сдавливала неизбывная тоска. В результате засидевшиеся заполночь перед экранами добропорядочные cеляне, если они вдруг с чего-то оглядывались в смутную заоконную темень, то могли с содроганием обнаружить там в мертвенном синеватом свете глядящее на них немигающим взглядом лицо, весьма напоминающее человеческое. Это неприкаянный дядько Вова, лишившийся своего ежевечернего упокоения, ходил ночами селом от дома к дому,  и находя те, где смотрят, заглядывал в окна.